по-русски | english
Эл. почта: antanta1999@mail.ru Телефон: 8 (921) 656-97-12
 
 
Газета Правда обр 1938 года. Адвокат Ерофеев Константин Борисович Газета Правда обр 1938 года. Адвокат Ерофеев Константин Борисович

Еврейский русский Слуцкий (к 90-летию со дня рождения Поэта)

 

Русский ты или еврейский?
Я еврейский русский.
Слуцкий ты или советский?
Я советский Слуцкий.

7 мая как-то незаметно прошел юбилей одного из самых ярких поэтов третьей четверти ХХ века Бориса Абрамовича Слуцкого. Официальная советская биография Слуцкого хорошо известна: учился в Московском юридическом институте и одновременно в Литературном институте им. Горького. В 1941 году опубликовал первые стихи. Участник Великой Отечественной войны, юрист военного трибунала, майор, на фронте тяжело ранен. Кавалер трех оденов. Его сборники стихов «Память», «Время», «Сегодня и вчера», «Работа», «Современные истории», «Годовая стрелка», «Доброта дня», переводы из мировой поэзии широко известны советскому читателю, вошли в золотой фонд советской литературы.

Тем не менее многие стихотворения отнюдь не диссидентствовавшего Слуцкого были опубликованы лишь после его смерти (1986): в постперестроичное время на Родине и в Израиле. В известной мере причиной тому явилась неудобная для любой власти привычка поэта остро сопереживать современным ему катаклизмам отечественной истории и откликаться на них стихами. Тем более, что эти стихи, подчас тяжеловесно-рассудительные, носили почти публицистический характер, достоверно отражая повседневное бытие поэта. Эти стихи-репортажи предусмотрительно не относились в редакции. Их поэт писал «в стол». В этом была определенно трагедия Слуцкого. Советский человек, патриот Слуцкий не мог побороть в себе желание отразить в стихах действительные и мнимые противоречия советской действительности. Но в отличие от своих современников — русофобствующих диссидентов — он не торопился поделиться своими сомнениями с читателем (пусть даже и поклонником самиздата). То была осторожность не сродни робости. Это была осознанная попытка не допустить легковесного суждения, трескучего и пустого лозунга.
Но вернувшись к нам «из под глыб», творческое наследие Слуцкого позволяет увидеть одну тему, которой поэт оставался верен — теме евреев и еврейства. Слуцкий уходил от нее, но снова возвращался. И не будет преувеличением сказать, что через призму этой темы (почти запретной в СССР), он глядел на все наиболее значимые события и тенденции современной поэту жизни.
Начало творческого пути совпало с Отечественной войной. Слуцкому — первому из отечественных поэтов — выпала судьба пройти ее военным прокурором и судьей, «помпалача в глазах широкой публики». Слуцкий не стал в своем творчестве обходить неудобный факт. Он первый отразил в стихах невиданную для русской гуманистической литературы тему — скорого и частно неправого суда на передовой, повседневные будни сотрудника репрессивных органов. Это сейчас появился легион «правдолюбцев», цинично и небезвозмездно «режущих» «правду-матку» о той войне...

Он доказать не смог суду,
Что взвода общую беду
Он избежал совсем случайно.
Унес в могилу эту тайну.
"Расстреливали Ваньку-взводного«

Слуцкий отчетливо понимал, что, являясь олицетворением советского строя, предстает «евреем-комиссаром» в глазах солдат, объектом осуждения сбрасываемых гитлеровцами на позиции пропагандистских листовок-призывов. В своем документальном рассказе «Евреи и война», пожалуй, самом правдивом исследовании этой замалчиваемой темы (не в пример благоглупостям о «двухстах годах вместе»), Слуцкий описывает судьбу таких комиссаров, попавших в окружение в 41-ом. «Я все присматривался к группе начальства, молодым евреям, очень красивым, с двумя-тремя шпалами. Их уже заметно обходили, посмеяться боялись. Помимо инерции голода, поддерживавшей бытие столовых, продолжала действовать и инерция страха. Внезапно шесть человек отошли в сторону — ровно настолько, чтобы иметь вокруг себя воздух. Поцеловались друг с другом. Затем — вырывали из кобур наганы, били себя в виски холодными дулами, так что шумок удара сливался с ударом выстрела. Другие подолгу гляделись в кружок с коронкой мушки, и когда последний пот покрывал уже лоб, били наверняка». А дальше — дальше Слуцкий описывает ужасы нацистских расправ над военнопленными: «Жиды и коммунисты — шаг вперед! Я выхожу. В меня стреляйте дважды».

И окопный антисемитизм (впрочем, особо не выделяемый Слуцким на фоне других видов национализма даже в этом рассказе), объективно отражавший отсутствие (точнее, малочисленность) евреев на передовой. Слуцкий и здесь не пытается уйти от тяжелого разговора, что-то умолчать. «У тысяч фронтовых евреев было отчетливое ощущение незавершенности ратного труда их нации, недостаточности сделанного. Был стыд и злоба на тех, кто замечал это, и были попытки своим самопожертвованием заменить отсутствие на передовой боязливых компатриотов. К концу войны евреи составляли уже заметную прослойку в артиллерийских, саперных, иных технических частях, а также в разведке и (в меньшей мере) среди танкистов. Пролетарский характер этих родов войск и товарищество, развившееся из совместной работы у механизмов, способствовали филосемитизму. Однако в пехоте евреев было мало. Причины: первая — их высокий образовательный ценз, вторая — с 1943 года в пехоту шли главных образом, крестьяне из освобожденных от немцев областей, где евреи были полностью истреблены. Раздутое немецкой пропагандой, имевшее определенный успех у темных пехотинцев, ощущение недостачи евреев на передовой каждодневно вырождалось в пассивный антисемитизм. Иначе дело обстояло в офицерском корпусе среди штабистов. политработников, артиллеристов и инженеров. Здесь евреи акклиматизировались, были замечены как отличные работники, повсюду внесли свою хватку, свой акцент. Здесь антисемитизм постепенно сходил на нет. В шуме боя наш народ не расслышал объективных причин, устранявших евреев с передовой точно так же, как оттуда был устранен московский слесарь или ленинградский инженер».

Слуцкий откликнулся на окопный антисемитизм горьким стихотворением (впрочем, через полвека подхваченным современными антисемитами, окопного пороха не нюхавшими):

Евреи — люди лихие,
Они солдаты плохие:
Иван воюет в окопе,
Абрам торгует в рабкопе.


Я все это слышал с детства,
Скоро совсем постарею,
Но все никуда не деться
От крика: "Евреи, евреи!"

Не торговавши ни разу,
Не воровавши ни разу,
Ношу в себе, как заразу,
Проклятую эту расу.


"Про евреев"

Трагедия Родины многократно усилилась трагедией холокоста.

Как убивали мою бабку?
Мою бабку убивали так:
Утром к зданию горбанка
Подошел танк.
Сто пятьдесят евреев города
Легкие
От годовалого голода,
Бледные от предсмертной тоски,
Пришли туда, неся узелки.
Юные немцы и полицаи
Бодро теснили старух, стариков 
И повели, котелками бряцая,
За город повели, далеко.
А бабка, маленькая,
словно атом,
Семидесятилетняя бабка моя,
Крыла немцев, ругала матом,
Кричала немцам о том, где я.
Она кричала:
— Мой внук
на фронте,
Вы только посмейте,
Только троньте!
Слышите,
наша пальба слышна!
Бабка плакала и кричала,
И шла.
"Как убивали мою бабку"
Он вылетел в трубы освенцимских топок,
Мир скатерти белой в субботу и стопок.
Он — черный. Он — жирный. Он — сладостный дым.
А я его помню еще молодым.
"Черта под чертою«

Вернувшись с войны, Слуцкий ощутил (и опять же одним из первых отразил в стихах) вдруг ставшую ненужность поколения однополчан.

Уже не любят слушать про войну
прошедшую,
и как я ни взгляну
с эстрады в зал,
томятся в зале:
мол, что-нибудь бы новое сказали.
Последовавшее вскоре «дело врачей» также нашло отражение в стихах Слуцкого:
Все глядят, с молчаливой злобой
И твоих оправданий ждут
"В январе" (имеется в виду, разумеется январь 53-го).
... обижают повсюду Абрама
как вредителя и подлеца.

"У Абрама...«

Последовашая вскоре смерть И.В.Сталина обусловила обращение Слуцкого в своем творчестве к личности Вождя. «Расспросите меня про Сталина, я его современником был».

Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Он жил не в небесной дали,
Его иногда видали
Живого. На Мавзолее.
Он был умнее и злее
Того — иного, другого,
По имени Иегова...


"Бог"

Преклонение перед величием Сталина, его реальными заслугами, позволили Слуцкому (также как и Константину Симонову) дистанцироваться от личных (и даже национальных) обид.
А мой хозяин не любил меня.
...

Когда пред ним я голову склонял -
ему казалось, я улыбку прячу.
Когда меня он плакать заставлял -
ему казалось, я притворно плачу.

А я всю жизнь работал на него,
ложился поздно, поднимался рано,
любил его и за него был ранен.
Но мне не помогало ничего.

А я всю жизнь возил его портрет,
в землянке вешал и в палатке вешал,
смотрел, смотрел, не уставал смотреть.
И с каждым годом мне все реже, реже
обидною казалась нелюбовь.
И ныне настроенья мне не губит
тот явный факт, что испокон веков
таких, как я,
хозяева не любят.
"Хозяин«

Смерть Сталина рассматривалась Слуцким как некий переход к качественно новой формации. «Социализм был выстроен. Поселим в нем людей». Не отрицая (в отличие от либералов-шестидесятников) трагический и героический сталинский период, Слуцкий все же связывал с «оттепелью» определенные надежды.

Для него «оттепель» дала возможность сказать еще раз о трагедии войны...

Потихоньку запели Лазаря,
а теперь все слышнее слышны
горе госпиталя, горе лагеря
и огромное горе войны.


"Снова нас читает Россия«

... и трагедии еврейства.

Сначала в период ежовских репрессий. Здесь Слуцкий, еще не акцентируя внимание на еврействе главного героя — начПУРККА Яна Гамарника, видит в его личности квинтэссенцию жертвы «большого террора».

"Гамарник был подтянут и высок
И знаменит умом и бородою.
Ему ли встать казанским сиротою перед судом?
Он выстрелил в висок"


"После реабилитации«

Затем — попытка осознания пути советского еврейства. «Еврейские жалобы услышали первыми. Их голоса звучали громчей...». Здесь весьма примечательно стихотворении про еврейское кладбище:

Пятиконечная звезда с шестиконечной поспорили
на кладбище еврейском,
кто просияет среди ночи вечной
покойным острякам и юморескам.
Пятиконечная звезда:
майоры госбезопасности,
а также просто врачи, поэты, забияки, ёры
и конармейцы башенного роста.
Шестиконечная звезда
раввины, а также их безграмотная паства,
та, что по части прописей — невинна,
но уважает вещное богатство.
Сначала наступала пентаграмма,
а могендовид защищался вяло,
и все редели в метриках Абрамы,
и фининспектор побивал менялу.
Но видно, что-то знает
и готовит не менее исконный и извечный,
похожий на отмычку могевдовид -
все шесть концов звезды шестиконечной.


Примечательно, что эпигон Слуцкого И.Бродский также написал стихотворение «Еврейское кладбище». На мой взгляд, весьма поверхностное, хотя и мелодичное. Но и Слуцкий в этом стихотворении начинает изменять своей объективности, начиная смотреть на историю лишь через призму собственного еврейства. С этих позиций им написан еще ряд стихотворений.

Созреваю или старею -
Прозреваю в себе еврея.
Я-то думал, что я пробился.
Я-то думал, что я прорвался.
Не пробился я, а разбился,
Не прорвался я, а сорвался.
Я, шагнувший одной ногою
То ли в подданство,
То ли в гражданство,
Возвращаюсь в безродье родное,
Возвращаюсь из точки в пространство.

Для Слуцкого, свято верившего в советский образ жизни, людское братство («Всем лозунгам я верил до конца и молчаливо следовал за ними, как шли в огонь во Сына, во Отца, во голубя Святого Духа имя»), этот уход в «еврейский вопрос» не стал окончательным и бесповоротным. Нельзя даже представить Слуцкого антисоветчиком или эмигрантом. Национальная солидарность и взаимовыручка не брали верх над объективностью и чувством долга. Осознанно и искренне Слуцкий выступил с жесткой критикой Пастернака, видя в его отступничестве опасность для робких перемен времен «оттепели» («Десятилетье Двадцатого съезда, ставшего личной моей судьбой, праздную наедине с собой»).

Впрочем, Слуцкий еще не раз вернется к «еврейскому вопросу». Например, к весьма распространенному крещению евреев в 

Православие в 60-е.

Жид крещеный, что вор прощенный -
все равно он — рецидивист,
и Христос его — извращенный,
наглый, злой, как разбойничий свист.
Но сумевший успешно выкрасть
облачения и кресты,
не умеет похитить
хоть немножечко доброты.


Это неоправданно жестокое для Слуцкого стихотворение нельзя выбросить из его творчества, но поэт не был бы верен себе, если бы не посмотрел на эту проблему и с другой стороны.

Еврей-священник!Слышали такое?
Нет,не раввин,а настоящий поп.
Алёшкинский викарий под Москвою,
Глаза Христа,бородка,белый лоб.
Под бархатной скуфейкой,в чёрной рясе
Еврея можно видеть каждый день.
Апостольски он следует по грязи
Всех четырёх окрестных деревень.
...
Он был еврей-мишень для шутки грубой,
Ходившей в те неважные года.
Считался инвалидом пятой группы,
Писал в графе национальность-ДА!
...
Евреем он остался для министра,
Но русским счёл его митрополит.
...
И вот стоит он,тощ и бескорыстен,
И громом льётся из его груди
На прихожан поток забытых истин,
Таких,как не убий,не укради.

"Еврей-священник«


Жалостью и безисходностью веет от стихотворения «Полукровки».

Вот вы и дрожите. Словно листики.
В мире обоюдных нареканий,
Полукровки — тоненькие мостики
Через море — меж материками.


Что ж вам делать в этом мире гнева?
Как вам быть в жестокой перекройке?
Взвешенные меж земли и неба,
Смешанные крови. Полукровки.


А вот здесь апофеоз. И если ранее упоминавшиеся нами стихотворения растасканы на цитаты современными антисемитами, то два заключительных могли бы стать их гимнами. А ведь их тоже написал Борис Абрамович Слуцкий.

Еврейским хилым детям,
Ученым и очкастым,
Отличным шахматистам,
Посредственным гимнастам,
Советую заняться
Коньками, греблей, боксом,
На ледники подняться,
По травам бегать босым.
Почаще лезьте в драки,
Читайте книг немного,
Зимуйте, словно раки,
Идите с веком в ногу,
Не лезьте из шеренги 
И не сбивайте вех.
Ведь он еще не кончился,
Двадцатый страшный век.


Получается, стало быть, вот как:
Слишком часто мелькаете в сводках
новостей,
слишком долгих рыданий
жаждут перечни ваших страданий.
Надоели эмоции нации
вашей,
как и ее махинации.
И обрыдли все ваши сенсации
средствам массовой информации.


Но сколько бы Слуцкий не пытался осмыслить прошлое и современность своей нации, он никогда не забывал, на каком языке он пишет, из какого великого источника черпает свое вдохновение.
В моей профессии — поэзии -
измена Родине несмыслима.
Язык не поезд. Как ни пробуй,
с него не спрыгнешь на ходу.
Родившийся под знаком Пушкина
в иную не поверит истину,
со всеми дохлебает хлебово,
разделит радость и беду.


"Родной язык"

Смерть жены заставила замолчать поэта за много лет до собственной кончины. Его уход из жизни совпал с уходом в небытие великой страны, в которой хватило места столь самобытному и талантливому поэту. Юлия Друнина сказала о нем короче и точнее всех:

Сам себя присудил к забвенью,
Стиснул зубы и замолчал
Самый сильный из поколенья
Гуманистов — однополчан.

 
     
Дизайн сайта — студия Артема Сучкова